Наша семья давно не существует, но на каждый праздник мы делаем вид, что это не так

Наша семья давно не существует, но на каждый праздник мы делаем вид, что это не так

У меня очень сложные отношения с семьёй, я б даже сказала, тяжёлые. Как только думаю о родне, как сразу же начинает болеть голова, видимо, психосоматика.

Звонок от мамы высветился на экране, и вот я почувствовала, как привычно начинает болеть голова. Я уже знала, что услышу.

— Таня, в воскресенье папе шестьдесят. Приедешь к двум.

Не вопрос — утверждение. Так всегда.

— Мам, я не уверена, что смогу...

— Что значит «не уверена»? Это семья. Семья должна быть вместе на праздники. Лена с Димой приедут, Рому я тоже уговорила. Всё, ждём.

И короткие гудки.

Мне тридцать пять, а я до сих пор не научилась говорить ей «нет». Каждый раз обещаю себе, что это последний раз. И каждый раз еду.

Смешно, но в детстве я искренне верила, что когда мы вырастем, всё изменится. Что мама с папой перестанут кричать друг на друга по ночам, что папа бросит пить, что Ленка наконец поймёт — я ей не враг. Что Ромка будет звонить просто так, спрашивать, как дела.

Мне было одиннадцать, когда я впервые увидела, как папа ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки. Мама кричала что-то про деньги, про его дружков, про то, что она не подписывалась на такую жизнь. Мы с Ленкой сидели в нашей комнате — Ромка тогда ещё спал в кроватке у родителей — и она плакала, а я гладила её по голове и говорила, что всё будет хорошо. Тогда мы ещё были заодно. Тогда я ещё была ей нужна.

Старшая. Это слово преследовало меня всё детство. Уступи, ты старшая. Не обращай внимания, ты старшая. Помоги маме, ты старшая. Когда Ленке покупали новые туфли, а мне доставались перелицованные мамины сапоги — ты старшая, потерпишь. Когда Ромке разрешали не мыть посуду — он маленький, а ты старшая. Я так и не поняла, в какой момент «старшая» перестало быть просто словом и стало приговором.

— Ромка, пойдём в комнату. Холодно.

Он посмотрел на меня и сказал совершенно взрослым голосом:

— Когда вырасту, уеду отсюда и никогда не вернусь.

Ему было двенадцать. Я думала — это детское, пройдёт. Не прошло.

Ничего этого не случилось.

Папа пьёт. Не каждый день, не запоями — но регулярно и неизменно. Мама терпит, потом взрывается, потом они неделю не разговаривают, потом всё по новой. Два раза подавали на развод. Оба раза забирали заявление. Мама говорила: «Куда я от него денусь» — так, будто это объяснение.

Лена меня ненавидит. Не знаю, когда это началось и почему — может, потому что я старше, может, потому что мне доставалось меньше маминых криков, может, потому что я первая вышла замуж. Или потому что развелась. У неё талант находить больное место. «Ой, Тань, ты опять поправилась?» «А ты всё одна?» «Я слышала, тебя на работе опять не повысили?»

В воскресенье я приехала, как было сказано, к двум. Привезла дежурный подарок — хороший коньяк, который папа откроет сегодня же вечером.

Квартира пахла так же, как в моём детстве: жареная курица, мамины духи, сигаретный дым с балкона. Папа вышел встречать, уже слегка раскрасневшийся.

— Танюшка! Доча!

Он обнял меня, и я обняла в ответ, и это было почти искренне. В такие моменты я почти верю, что он меня любит. Просто не умеет это показывать правильно. В такие моменты очень легко себя в этом убедить.

— Привет. Ты одна?

— Одна.

— А, ну да. Как обычно.

Дима, её муж, отвёл взгляд. Ему неловко, я вижу. Хороший мужик, не понимаю, как он её терпит.

— Лена, — одёрнула мама. — Помоги мне на кухне.

Лена закатила глаза, но пошла.

Я села на диван и стала ждать.

Рома пришёл в половине четвёртого, когда мы уже съели салаты и слушали папины тосты. Буркнул «привет», сунул подарок, сел рядом со мной. Пах холодом и сигаретами.

— Как ты? — спросила я тихо.

— Нормально.

— Рома, может, как-нибудь...

— Тань, давай не сейчас.

И всё. Весь наш разговор.

К вечеру папа напился. Не сильно — просто стал громким, начал вспоминать старые обиды. Мама поджала губы. Лена демонстративно вздыхала. Рома ушёл «покурить» и не вернулся.

Я сидела за столом с наклеенной улыбкой и думала: зачем я здесь?

Раньше мне казалось — если мы будем собираться вместе, что-то изменится. Что праздники — это такая волшебная точка, где можно начать заново. Что за салатом и тостами мы вдруг посмотрим друг на друга и увидим не обиды, а людей. Семью.

Никто не спрашивает, как мне живётся. Никто не звонит просто так. Когда я болела ковидом, мама позвонила один раз — спросить, успела ли я купить ей лекарство, которое она просила.

— Хорошо посидели, — сказала мама, провожая меня у двери.

— Да, мам. Хорошо.

— В следующем месяце Новый год. Ты же приедешь?

Я посмотрела на неё. Уставшую, постаревшую, с вечной складкой между бровей. Мою маму, которая никогда не говорила «я тебя люблю» — только «надень шапку» и «приезжай на праздники».

— Приеду.

Она кивнула и закрыла дверь.

Я шла к машине и думала: ещё год. Ещё десять лет. Ещё сколько-то праздников с салатами и улыбками. Мы так и будем делать вид, что мы семья. Потому что так положено. Потому что «кровь не вода». Потому что никто из нас не готов первым сказать: а может, не надо?

Может, когда-нибудь я наберусь смелости не приехать. Или сказать правду. Или просто перестать ждать, что эти люди станут теми, кем я хочу их видеть.

Но не сегодня.

Сегодня я просто еду домой — в пустую квартиру, которая, по крайней мере, не делает мне больно. А ещё я буду много думать и представлять, какой была бы наша семья, если бы мы были нормальными.

В рубрике "Мнение читателей" публикуются материалы от читателей.