Семь долгих лет прошло с тех пор, как земля приняла в свои объятия Лидию. Семь лет тишины, звонко бьющей по ушам громче любого оркестра, и одиночества, въевшегося в стены дома, словно запах печного дыма.

Семь долгих лет прошло с тех пор, как земля приняла тело Лидии. Семь лет тишины, звонкой в ушах громче любой музыки, и одиночества, въевшегося в стены дома, как запах печного дыма. Степан все звали его Степанычем остался один в свои шестьдесят три. Возраст не старый, но и не молодой, будто застыл меж двух берегов: позади бурная, наполненная любовью жизнь, впереди лишь тихое, безрадостное течение времени к неминуемому устью.

Бог не обидел его здоровьем, тело, закалённое крестьянским трудом, ещё хранило силу, а вот душа была надломлена и пуста. Лидия угасала долго и мучительно, он ухаживал за ней до последнего вздоха, до последней тихой слезы на исхудалой щеке. И вот её не стало, оставив его одного на белом свете. Детей Господь им не дал, так и прожили душа в душу, в своём маленьком мире, ограниченном околицей родного села.

Он привык, что Лидия была солнцем его маленькой планеты. Она была тем теплом, что согревало дом, тем светом, что наполняло его уютом. Её руки варили самые вкусные щи, пекли пироги с таким пышным тестом, что таяло во рту. Она вела хозяйство: дойная корова, куры, каждый год телёнок на откорм, чтобы зимой было своё, душистое мясо. Огород её царство, где царили ровные ряды моркови, лука и картошки. Его же мужская работа сводилась к пахоте, копке грядок и починке всего, что ломалось. Он был внешним периметром обороны, она душой и сердцем их крепости.

Человек ко всему привыкает. Привык и Степаныч к тишине. Сперва она давила, звенела в ушах, заставляя вздрагивать от любого скрипа половицы. Потом стала фоном. Скучно? Да. Нестерпимо пусто? Ещё бы. Но куда денешься? Такая воля судьбы, против неё не пойдёшь.

Местные бабы, конечно, засматривались на него. Степан мужик видный, хозяйственный, дом полная чаша, да ещё и без наследников, что в деревне считалось почти выигрышным лотерейным билетом. Засылали свах, намекали сами, некоторые, ещё довольно молодые, прямо предлагали «семью создать». Но он всех отшивал, отмахивался, как от назойливых мух.

«Тоскую по своей Лидуше, объяснял он односельчанам, глядя куда-то поверх их голов, в пустоту. Она оттуда, с небес, всё видит. Не одобрит, пожалуй, если я новую хозяйку в дом приведу. Не хочет она, чтобы её память здесь чужая баба затмила».

А на самом деле, в тиши своих мыслей он рассуждал иначе: «Чтобы жить вместе, нужна хоть искра. Хоть капля симпатии. А её нет. И я, видно, ещё не созрел. Душа не отошла, не оттаяла».

После смерти жены он продал корову куда одному столько молока? Добрая бурёнка давала по ведру утром и вечером. Продал в соседнее село, сжавшись внутри от боли, будто предал ещё одно живое существо, связанное с Лидой. А вот летом бычка или тёлочку держал на мясо. Так и жил: своё мясо, свои яйца, молоко брал у соседей то покупал, то принимал как подаяние от соседки Анисьи, которая смотрела на него с молчаливым сочувствием.

Степаныч прихрамывал. Давным-давно, в молодости, сломала ему ногу непокорная лошадь. Кость срослась криво, но он махнул рукой некогда было, дела. Хромота стала его частью, а в последние годы появилась и трость резная, дубовая, подарок Лидии. На его неуверенную походку уже никто не обращал внимания, будто так и должно быть.

В тот день он сидел за обеденным столом, один, и наливал в глубокую тарелку только что сваренные щи. Лето стояло знойное, воздух плавился над землёй. Дверь в сени была распахнута настежь, впуская ленивые потоки раскалённого воздуха. Вдруг тень перекрыла солнечный прямоугольник на полу.

«Здорово, Степаныч! А я к тебе! Двери-то открыты, вот я и зашёл, без спросу!» громкий, как колокол, голос Артёма, соседа через два двора, прокатился по горнице. Артём был значительно моложе, полон нерастраченной энергии и каких-то своих, непонятных Степану планов.

«Здорово, буркнул хозяин. Щей будешь? Только с печи. Зелёный лучок покрошишь вообще за уши не оттащишь. Давай, за компанию».

«Конечно буду! Обожаю твои щи! Хоть и жара, а горячее оно всегда в радость. Потом остынем!»

Уминая щи за обе щеки, Артём исподлобья, хищно поглядывал на Степаныча.

«А я вот думаю, Степаныч, тебе бы жениться пора. Не царское это дело самому у плиты торчать. Баба тебе и щи сварила бы, и постель постелила, и ну, ты понял».

«Это ты ко мне в свахи набиваешься? усмехнулся Степан. Невесту, что ли, присмотрел?»

«А что, разве плохо? Сколько можно в горьких вдовцах ходить? Народ ты видный, мог бы уж с какой красоткой жить припеваючи!»

«Мало того, чтобы баба просто была, тихо, но твёрдо сказал Степан. Надо, чтобы душа к душе ложилась. Чтобы молча понимали друг друга. Чтобы взгляд и всё ясно».

«Ой, душа-а-а! Артём махнул рукой. Тебе ж за семьдесят перевалило! Какая там душа? В твои годы главное чтобы рядом человек был, чтобы присмотрела, чай подала, если что. Подумай про будущее!»

«Будущее? Степан отставил ложку и посмотрел на соседа прямо. Ты что, считаешь, я уже совсем дряхлый и ни на что не годен? Чтобы по первому зову с любой сойтись? Нет уж, Артём. Выбирать я ещё в силе. И поживу пока так, как хочу».

«Да я не это имел в виду! Обидел, что ли? засуетился Артём. Я ж добра тебе желаю! Потому и завёл разговор. У меня, понимаешь, тётка одна есть, Аглая. В соседнем районе, село Заозёрье. Баба огонь! Ещё не старая, хозяйственная до мозга костей. Кабанчика держит, гусей, тёлочку. И видная такая, статная. Имя-то какое Аглая! Я к ней недавно ездил. Живая, энергичная, а одна-одинёшенька. Может, махнём к ней? Познакомишься. Понравится и дело