История трёх опавших яблок

История трёх опавших яблок

Лена Иванько не просто выделялась среди одноклассниц. Она была иной планетой, затерявшейся в пестром созвездии худеньких, резких девочек-подростков. Её тело, щедрое и зрелое, казалось, жило своей жизнью, опережая разум и душу. Даже в двенадцать лет в ней угадывалась не девочка, а женщина — мощная, с широкими бёдрами и упругой грудью. Лицо, увы, не стало утешением. Черты были крупными, неотёсанными, а улыбка, добрая и растерянная, обнажала два аккуратных ряда мелких зубов и делала её, по жестокому вердикту сверстниц, похожей на добродушную лошадку.

Подруги снисходительно считали её глуповатой. «Ну не всем же быть эйнштейнами», — говорили они. Лена и правда не любила говорить. Зато она умела слушать так, как не умел никто. Её слух был бездонным колодцем, в который можно было сбросить все свои тайны, обиды и восторги. Если рассказ был печальным, её большие, светло-карие глаза мгновенно наполнялись влагой, и первые тяжёлые слёзы катились по щекам, оставляя блестящие дорожки. Если смешным — она заливалась звонким, грудным смехом, от которого странным образом становилось светло и тепло. Она проживала каждую чужую историю как свою собственную, и в этой эмоциональной отдаче была её главная сила и её главная трагедия.

К восьмому классу на неё было страшно смотреть — не из-за уродства, а из-за этого разительного, бьющего в глаза несоответствия. Тело двадцатипятилетней женщины несло на плечах лицо растерянного ребёнка. Это заметил Серкан. Ему было тридцать, и он был строителем из солнечной Антальи, уже три года работавшим в России. Он неплохо говорил по-русски, с мелодичным, певучим акцентом, который делал самые простые слова похожими на восточную сказку.

Он увидел её в кинотеатре, где она одна смотрела мелодраму и плакала в финале. Он подсел, предложил платок. Он не сказал, что он разнорабочий, который месит глинистый раствор и таскает кирпичи. Он сказал, что он прораб, что у него в подчинении целая бригада, что он присматривает за возведением нового жилого массива. Узнав, что ей всего четырнадцать и что она… нет, не была с мужчиной, он внутренне содрогнулся. Но потом его взгляд скользнул по её неловкой фигуре, по простоватому лицу, и мысль, корявая и подлая, успокоила его: «Ну, с такой-то… Да кто спросит?»

Лена поверила ему мгновенно и безоговорочно. Он был первым, кто смотрел на неё не с насмешкой, а с восхищением. Кто говорил, что её фигура — это песня, а наивность — драгоценность. Он дарил ей дешёвые синтетические шарфики, водил в кафешки, где она, сгорая от стыда, пыталась есть пиццу по-взрослому, вилкой. Она готова была ради него на всё, потому что была уверена — это и есть та самая, великая и вечная любовь, о которой пели в её наушниках.

О своём «стамбульском принце» она, сияя, рассказала подругам. Те не поверили. Где уж такой красавец-иностранец, с манящим взглядом и чарующим акцентом, взглянет на нашу Ленку? «Придумала», — язвительно шептались за её спиной. Но когда через несколько месяцев у девочки стал упрямо округляться живот, смех сменился ошеломлённой тишиной. Принц существовал.

Наталью Фёдоровну, женщину строгую и основательную, дочь долго обманывала, говоря о проблемах с желудком. Но когда та, уже всерьёз обеспокоенная, притащила Лену на УЗИ, врач-узист, улыбнувшись, поздравил её с скорым пополнением в семье. Мир Натальи Фёдоровны рухнул в одно мгновение. Аборт, по словам врачей, делать было уже опасно поздно.

В школе Лена мгновенно стала легендой, предметом шёпотов и тычков пальцами. Но её волновало лишь одно: узнав о беременности, Серкан исчез. Его телефон не отвечал, у его общежития её грубо прогоняли. Она неделями дежурила у проходной, вглядываясь в лица усталых рабочих в запылённой спецодежде, надеясь увидеть его единственные, полные любви глаза. Она не верила, что он сбежал. Он любил! Он обязательно вернётся, женится и увезёт её в свою солнечную страну, к морю. Но время текло, а её турецкая сказка канула в лету.

Родившуюся дочку Лена, верная своей несбывшейся мечте, хотела назвать Аишей. И записать отчество — Серкановна. Наталья Фёдоровна, едва оправившись от шока, взъерепенилась:— Опомнись, Лена! Пожалей ребёнка! Мало того, что растим без отца, так ты ещё и имя ей такое придумаешь! Аиша Серкановна Иванько! Да над ней же вся школа покатываться будет! Все жизнь дразнить её будут!— А что предлагаешь? — угрюмо хмурила свой невысокий лоб Лена.— Пусть будет Дарьей. И отчество — Сергеевна. Хоть какое-то, человеческое.Так и поступили.

Прошло пятнадцать лет. Тень от яблони во дворе оставалась такой же густой. Дарья выросла смуглой, горячей красавицей с иссиня-чёрными волосами и лучистыми глазами, в которые парни готовы были смотрить вечно. Но телом она пошла в мать — такая же мощная, цветущая, пышущая здоровьем юность. И так же рано, слишком рано, начала «гулять», как с тревогой говорила Елена.

— Вот только попробуй принести мне в подоле! — гремела она, хлопая дверьми. — Выгоню из дома, клянусь!— Мам, от прослушивания музыки в наушниках на лавочке дети не рождаются, — отмахивалась Даша. — Расслабься.— Моё дело — предупредить! — ставила перед дочерью тарелку дымящихся макарон Елена.

Наталья Фёдоровна, их бабушка, к тому времени уже почти не ходила. Она целыми днями сидела в инвалидной коляске у телевизора, завороженно следя за страстями в турецких сериалах. И время от времени язвительно бросала в сторону дочери:— И надо же было тебе из всех турков выбрать самого провального, этого Серкашку-беглеца!— Мам, ну хватит уже, — шипела на неё Елена, — прошло полжизни, а ты всё как заведённая! Тише, Даша услышит, потом вопросов не оберёшься!

Дарье была рассказана красивая, печальная легенда. О том, что её отец — прекрасный человек по имени Сергей, трагически погибший в деревне, спасая из огня чью-то скотину. Этот человек, к слову, действительно существовал, и если бы мог воскреснуть, был бы крайне удивлён своему героическому отцовству. Деревенский дом давно продали, и Елена была спокойна — проверять красивую сказку было негде. Имя Серкана в их доме стало табу.

Сама Елена за эти пятнадцать лет не ожесточилась. Она по-прежнему отчаянно верила в людей и в любовь, пытаясь устроить свою личную жизнь. Через её большую, но такую одинокую душу прошли Василий, Иван и даже темпераментный Махмуд. А последним пристанищем в её сердце стал Зураб из Кутаиси.

Мужчина работал на Даниловском рынке, был щедр и пах солнцем, специями и дальними дорогами. Каждый его визит в дом трёх женщин был маленьким праздником. То он приносил чурчхелу, липкую от орехов и виноградного сока, то огромный, трещащий от спелости арбуз, то свежайшую баранину, которую сам же и готовил, наполняя всю хрущёвку умопомрачительными ароматами. Соседи по подъезду, вдыхая этот дух гостеприимства, тоскливо листали кулинарные книги в поисках рецепта хашламы.

Так было и в тот роковой день. Зураб, вернувшись с работы, обнял Елену, чмокнул в щёку и вручил ей свёрток, от которого пахло свежей зеленью и курицей.— Сациви сегодня, Леночка! — радостно возвестил он, потирая руки. — И вино хорошее припас! Так, я займусь мясом, а ты мне орехи потолки. Аккуратно.— Я не знаю как, — растерянно хлопала она ресницами.— Научу, дорогая, научу, — уже засучивал он рукава.

Елена же, рассеянно перебирая кинзу и петрушку, вдруг сказала, и в голосе её зазвенела фарфоровая тревога:— Зураб, что-то Даши нет. Она должна была быть дома час назад. Телефон не отвечает…Зураб посмотрел на часы.— Время ещё не критическое. Гуляет, наверное. Молодёжь.— Нет! У нас правило. Восемь — и дома. Она не отвечает! — голос Елены дрогнул, и в уголках глаз заблестели предательские слёзы.— Ой, Леночка, не надо, не плачь, — снова опустил рукава Зураб. — Хочешь, пойдём, поищем её вместе?

Они обошли все ближайшие дворы, заглянули в гаражи, спросили у её немногочисленных подруг. Все пожимали плечами: не видели, не знаем. Каждый такой ответ был маленьким ножом в материнское сердце.— Это я виновата! — рыдала Елена, уткнувшись в грудь Зурабу. — Я утром на неё накричала из-за разбросанных колготок!— Всё, всё, не плачь, найдём, — успокаивал он её, тяжёлой ладонью гладя по спине.

Они пошли в полицию, писали заявление. Елена, с гордостью показывая фотографии красавицы-дочери в телефоне, чувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Что с ней? Где она?— И что теперь? — выйдя из отделения, беспомощно спросила она. — Куда идти? Может, ещё раз пройдёмся по её местам? Заглянем в тот ночной клуб?Зураб молча курил, глядя в асфальт. Он не знал, что сказать.— Пойдём домой. Мы сделали всё, что могли. Теперь — ждать, — решил он наконец.— Нет! Я не пойду. Иди ты. Готовь своё сациви. А я ещё посижу тут, подожду, посмотрю вокруг. Вдруг она появится. А если вернётся домой, а там одна бабушка? Она же и дверь-то ей открыть не сможет, если что…— Не дури, Лена. Пойдём вместе. Ничего ты тут не высмотришь, — попытался он настоять, но, увидев её упрямый, отчаянный взгляд, сдался. Взяв у неё ключи, он развернулся и зашагал домой.

Открыв дверь, он замер. На кухне кто-то шуршал. Бабушка? Нет, не похоже.С характерным щелчком захлопнулась дверца холодильника. Возле него, с большой спортивной сумкой через плечо, стояла Дарья. Из сумки торчала бутылка молока и палка колбасы. Видимо, она только что взяла это из холодильника.— Собираешься в поход? — как можно миролюбивее спросил Зураб, перекрывая собой выход с кухни.— А вам какое дело? — дерзко вскинула подбородок девушка.— Мать твоя с ума сходит. Полгорода обыскала.— Как же, ищет, — горько усмехнулась Даша и попыталась пройти мимо, но Зураб схватил её за рукав.— Стой! Куда это ты? С ума сошла? Дождись мать.— Отстаньте от меня, дядя Зураб! — вырвалась она. — Вы мне не отец!— Даша, неужели тебе мать не жалко? Как хочешь, но я тебя не пущу!

Он обхватил её за плечи, пытаясь удержать. Девушка отчаянно сопротивлялась, вырывалась, но его сила была грубой и неоспоримой.В этот момент в квартиру влетела Елена.— Зураб! Руки прочь от неё! Немедленно отпусти! — закричала она, и в голосе её был такой ужас и такая ярость, что мужчина инстинктивно разжал руки.— Мама! — бросилась к ней Даша и разрыдалась.— Зураб, уходи, — проговорила Елена глухим, низким голосом, полным невысказанной угрозы.— Лена, она собралась уходить! Я просто не дал ей…— Уходи. Сейчас же.

Он посмотрел на них — на плачущую дочь и на мать, которая прижимала её к себе, смотря на него взглядом раненой волчицы. Он повернулся и молча ушёл, хлопнув дверью.

Лена, дрожа, гладила Дашу по волосам.— Господи, доченька, где ты была? Я с ума сошла!— Ты же сама сказала, что выгонишь, если я… — всхлипывала Даша. — Вот я и решила не ждать.— Если ты что? — сердце Елены упало.— У меня… две полоски, мама.

Тишину в комнате прорезал скрип колёс. В дверях кухни, как призрак, возникла Наталья Фёдоровна в своей коляске.— Яблочко от яблоньки недалеко падает, — просипела она. — Скажи ей, Лена. Скажи правду. Хватит врать.— Зачем? Что это изменит? — алым румянцем стыда залилось лицо Елены.— Какую правду? Бабуль, о чём ты? — насторожилась Даша, отрываясь от материнского плеча.— Да всё! — фыркнула старуха. — Твоя мать… по рукам ходила, как фамильное серебро! И отец твой не какой-то Сергей-герой, а залётный турецкий гастарбайтер! Позор один! Ни стыда, ни совести! Сама в шестнадцать лет в подоле принесла! И ты туда же!

Даша медленно повернулась к матери. Та стояла, закрыв лицо руками, и её могучие плечи были безвольно опущены, будто на них взгромоздилась вся тяжесть прожитых лет.— Мама… это правда? — тихо, почти шёпотом, спросила Даша. — Мой отец… не погиб? Ты всё врала?— Я… я просто хотела, чтобы ты была счастлива, — голос Елены прозвучал из-за ладоней глухо и надтреснуто. — Чтобы ты вырвалась из этой… этой ямы! Чтобы училась, чтобы жизнь у тебя была другая! Не такая, как у меня! Я хотела уберечь тебя!

Она не выдержала и разрыдалась — горько, безнадёжно, по-детски.— Мам, не плачь, — вдруг сама осмелела Даша, обнимая её. — Я не договорила… Отец моего ребёнка… он хороший. Алексей. Он не сбежал. Он предложил мне выйти за него, как только узнал.

Елена убрала руки с лица, заплаканное, распухшее, и кивнула на сумку:— А это ты ему? Молоко, колбасу? Он что, бездомный?— Он уехал к родителям. В Тулу. Предупредить их, подготовить к нашей встрече, — опустила глаза Даша. — Я хотела переждать это время у подруги. Решила взять еды…

— Ох, глупышка ты моя, — запричитала Елена. Она была на сто процентов уверена, что этот Алексей — такой же мираж, такой же трус и предатель, как Серкан.— Как же, вернётся он к тебе, ага, — ядовито добавила бабушка. — Очень нужно!— Дочка, послушай меня, — Елена вытерла слёзы и взяла Дашу за руки. — Две полоски — это не конец света. Мы сходим к врачу. Всё решим. Всё исправим.— Но я не хочу! — отшатнулась Даша. — Я люблю Лёшу! И он любит меня! И мы хотим этого ребёнка!— Детка, ты хочешь повторить мою судьбу? — голос Елены сорвался. — Ты этого хочешь? Чтобы к тебе приходили Зурабы, у которых, я уверена, в Грузии есть семья? Чтобы вся жизнь ушла на то, чтобы выживать? У тебя всё впереди! Не губи себя!

Даша посмотрела на неё, и в её глазах горел совсем не детский огонь.— То есть… если бы можно было всё отмотать назад… ты бы сделала аборт? Да, мам? Если бы знала, что этот… Сиракан… не вернётся?— Что ты! — воскликнула Елена, и в голосе её прозвучала неподдельная боль. — Я же тебя люблю! Ты моя дочь!— Тогда почему ты предлагаешь убить моего ребёнка?!— Именно потому, что люблю! Потому что хочу тебе добра! — крикнула в ответ Елена.

Алексей должен был вернуться через три дня. Он звонил каждый вечер, они подолгу говорили по телефону, строили планы. А потом звонки внезапно прекратились. Телефон не отвечал. Целую неделю.— А я говорила — сбежит твой принц, — ехидничала бабушка. — Вы с матерью — два сапога пара. Одни простофили.— Доченька, — в который раз подошла к ней Елена, — давай уже, пока не поздно. Пойдём к врачу. Я не могу смотреть, как ты мучаешься.— Я не мучаюсь, — безразлично ответила Даша, уставившись в экран телефона.— Детка… ребёнок — это огромная ответственность. Деньги, жильё…

Когда на седьмой день Алексей не объявился, Даша, сломленная страхом и уговорами, сдалась. Они молча шли в женскую консультацию. Воздух в кабинете гинеколога был густым и стерильным.— Надо же, вы уже восьмая сегодня, — не поднимая головы от бумаг, пробормотала врач. — Прям какой-то абортивный бум.

И в тот же миг в сумке у Даши залилась трелью звонкая мелодия. Девушка, будто ошпаренная, вскочила, схватила трубку и, не сказав ни слова, вылетела из кабинета.— Она у вас всегда такая порывистая? — хмыкнула врач.Елена, смущённо извинившись, вышла в коридор. Дочери нигде не было. Она набрала её номер. «Занято».

У подъезда своего дома её догнала запыхавшаяся Даша. Оказалось, Алексея жестоко избили и ограбили в электричке. Очнулся он только в больнице в Серпухове и первым делом попросил родителей найти Дашу, свою невесту, и передать, что он жив и всё будет хорошо.

Даша немедленно рванула в Серпухов. Алексей, к счастью, быстро шёл на поправку. Через полгода они сыграли скромную, но очень тёплую свадьбу.

За свадебным столом Елена сидела рядом с матерью Алексея, милой, приятной женщиной, которая не уставала хвалить невестку, с которой они очень сблизились за время болезни сына. Лене было приятно и спокойно. Она смотрела на свою дочь, сияющую в белом платье, и впервые за долгие годы позволила себе расслабиться.

Напротив неё сидел интересный мужчина лет пятидесяти и пристально её разглядывал. Он был элегантен, с сединой на висках и умными, чуть усталыми глазами. Лена поймала его взгляд и смущённо улыбнулась, поправляя завиток волос. Шампанское играло в голове, нашептывая, что жизнь, быть может, только начинается и у неё тоже есть шанс на счастье.— Кто этот импозантный мужчина? — наклонилась она к сватье.— А, это Анатолий… муж крёстной моего сына, — та ответила шёпотом. — Бабник знатный. Жена его, Валентина, заболела, не смогла прийти. Так что ты с ним… поаккуратнее.

Но девочка Лена, которая так и не повзрослела в свои тридцать два года, уже не слышала предостережений. Анатолий был так галантен, так искусно подливал шампанское, говорил такие проникновенные, точные тосты! Он сыпал комплиментами молодым, но взгляд его постоянно возвращался к Елене, словно говоря: «Вот она, настоящая женщина».

«Ну почему мне всегда попадаются такие? — тоскливо думала она, возвращаясь поздно вечером со свадьбы одна. — Женатые, недосягаемые…» Анатолий ей ужасно понравился. Его лёгкость, его уверенность. Хорошо, что он оказался таким предусмотрительным и у него с собой был пpeзерватив. Однажды солгав, жизнь имеет обыкновение повторять свой любимый сюжет. И тень от яблони во дворе по-прежнему была густой и безучастной.