сложный». В новом цикле Льва Лурье Константин Райкин рассказал о своем Ленинграде

Роман Барабонов / предоставлено пресс-службой проекта «Собрание сочинений»

Лев Лурье этим летом придумал новый цикл встреч со знаменитостями — «Собрание сочинений» и начал с Константина Райкина — народного артиста России, художественного руководителя театра «Сатирикон». Актер, которому в июле исполнилось 75 лет, взял на себя непростую задачу — определить роль Ленинграда, Санкт-Петербурга в своей жизни и жизни своей семьи. «Фонтанка» приводит фрагменты захватывающего автобиографического моноспектакля, состоявшегося в «Коринтии».

Ленинград, Аркадий Райкин и Мейерхольд

Ленинград впрямую и косвенно откликается во всей моей жизни, вплоть до сегодняшнего дня — это тянет на целую книгу. Это моё становление и вообще образование нашей семьи, ведь именно здесь родился как профессионал Аркадий Райкин: здесь окончил Театральный институт, учился у Владимира Николаевича Соловьёва, соратника Мейерхольда, и был увлечён Мейерхольдом — ходил на репетиции, был увлечён Александринкой, её великими актёрами.

Владимир Соловьев был и педагогом, и режиссером, и театральным критиком. Он сотрудничал с Мейерхольдом, они издавали журнал «Любовь к трем апельсинам». Он вообще был специалистом по итальянскому театру комедии дель арте и очень на отца повлиял. Мейерхольд его здесь, в Ленинграде, пригласил работать к себе в театр. У Всеволода Эмильевича был некий помощник, и он в какой-то момент к молодому папе подошёл и сказал: «Вас Всеволод Эмильевич приглашает работать в его театре». Папа весь запылал и удивился: «Но Всеволод Эмильевич меня нигде не видел, ни в каких работах». На что тот ответил: «А Всеволоду Эмильевичу не надо видеть ни в каких работах. Он по-другому определяет, нужен ему артист или нет».

И папа, взволнованный этим предложением, побежал к своему художественному руководителю Владимиру Николаевичу и сказал: «Меня приглашает Всеволод Эмильевич». На что Владимир Николаевич сказал: «Не нужно к нему идти, твое дело и твое место — на эстраде».

Сказал при том, что папа имел образование драматического артиста, был фантастически оснащённым технически артистом. Он понимал, что такое общение, что такое ансамбль, чтобы получился спектакль, а не сольное выступление, хотя и прекрасно работал сольно, но был все время настроен на коллективное творчество, каким, собственно, является драматический театр.

Он послушал своего главного, по тем временам, учителя и стал продолжать работать на эстраде, вскоре став художественным руководителем коллектива, который впоследствии стал «Сатириконом», в котором я работаю. Шесть лет мы работали вместе, а художественным руководителем театра я являюсь 37 лет.

Первые воспоминания

Я очень рано себя помню. Помню, мы жили на Греческом проспекте в огромной коммунальной квартире. Помню балки красного дерева вдоль потолка. В этой, генеральской квартире жило девять семей. У нас было две больших комнаты — гостиная и спальня. А ещё была огромная общая кухня и рядом с ней ещё комната-кладовка, которой мы могли пользоваться.

Помню всех наших соседей, мы очень дружно жили. Там был один туалет и ванная (в туалете же) на всю квартиру — представляете, какие велись дежурства. Так продолжалось до моего первого класса, то есть до шести лет, включительно.

В какой-то момент, уже будучи артистом и работая в очередной раз в зале «Октябрьский» (БКЗ открыт в 1967 году. — Прим. ред.), я обнаружил, что Греческий проспект — совсем рядом: а вот и мой дом. Я даже решил отыскать свою квартиру и обнаружил, что многие соседи продолжают жить там, — они изменились, конечно, но не разъехались. То есть прошло немыслимое количество лет.

Там, например, жил некий Денисов, если я не ошибаюсь, он был прокурором. А это были годы после смерти Сталина (я родился в 1950 году), люди стали возвращаться из лагерей. Два раза в этой квартире папа спасал положение. Один раз он ночью шел в туалет и вдруг увидел человека, который входил в нашу квартиру. Это был вор, выяснилось потом. Он вошел, увидел папу (тот был в пижаме) и удивленно воскликнул: «Райкин?» И ушел. Второй раз какой-то человек пришел и спросил Денисова. Он задал папе несколько вопросов, видно было, что он его узнал, и тоже тихо ретировался. Тут была ситуация, видимо, опасная, потому что он пришел посчитаться с этим прокурором — во всяком случае, мы так поняли».

Любовь к учебе

«У нас была совершенно советская семья. Все социалистические идеалы были совершенно неколебимы и священны. Мне было объяснено, что единственное, чем я могу помочь своей стране, — это хорошо учиться. И я это воспринял со всей верой и ответственностью своего утлого организма и учился хорошо. Я учился изо всех сил, когда я получал что-то ниже четвёрки, я так страдал и мучился, что уже никому не приходило в голову меня как-то наказывать. Это было редко. Я очень добросовестный, и школу свою я очень любил. Для меня школа — это было главное событие дня в жизни. Хулиганская школа была — с мордобоями, с какими-то выяснениями отношений…»

Детские страхи

Ленинград для меня это три пути и выбор: идти мне в науку, заниматься спортом или идти дорогой своей семьи — а у меня ведь старшая сестра уже поступила в театральный институт (тогда — Щукинское театральное училище в Москве) и стала впоследствии актрисой Театра Вахтангова, были папа-мама — артисты, папин брат — актёр.

Но главное — я очень рано стал понимать, кто у меня папа: я стал видеть, как его узнают. Еще с детства: как люди на улице его видят — начинаются хороводы вокруг него, какие-то улыбки, — я сразу увидел, что он производит на них какое-то отдельное впечатление. Я еще совсем маленький был, я не понимал, что папа — артист, это и есть его работа. Я думал, что артист — это одно, а работа — это другое. «Папа с мамой пошли на работу» — их работа для меня была довольно долго чем-то другим.

Помню, как я их ждал после спектакля. Спектакль заканчивался поздно, а я был впечатлительный. Я очень рано начал читать, читал книжки. И многие для меня были страшными. Скажем, когда я повзрослел, я читал «Собаку Баскервилей». Я читал ее несколько лет! Я не мог её сразу прочесть, потому что мне было так страшно, что я делал перерывы! А главное, я вставал в позу (как потом я выяснил, это защитная поза) на четвереньки под одеяло. Потому что лежать — страшнее. Я вставал на четвереньки и, накрывшись одеялом, ждал, когда родители приедут. А родителей нет. Последний лифт (его было слышно) всегда был их, и как только я понимал, что это они, мне становилось легче.

БДТ при Товстоногове

В Ленинграде начались мои фантастические потрясения от искусства. Я мальчиком стал ходить в БДТ, Большой драматический театр, когда им уже руководил Георгий Александрович Товстоногов, и все самые великие спектакли этого театра в режиссуре Товстоногова я видел. И я помню сильнейшее впечатление, которое они на меня производили.

Я помню этот уникальный букет великих артистов в Большом драматическом театре. Я помню Смоктуновского, когда он играл князя Мышкина в «Идиоте». Причём рядом с ним играли великие артисты. Это была одна из первых, если не первая роль, Олега Борисова, он там играл Ганю Иволгина — он был киевский артист и тогда только приехал. Рядом с ним Фердыщенко играл Юрский, Доронина играла Настасью Филипповну, Рогожина играл Лебедев.

Но по-настоящему я помню только Иннокентия Михайловича, потому что он играл так, как тогда не играли. Это было невероятно. Все время на грани: «Это случайно или должно быть так»? Это было так странно и так невероятно подлинно, он производил впечатление: вот рядом артист играет, а тут — живой человек.

Марсель Марсо

В 1961 году, когда мне было 11 лет, приехал Марсель Марсо, великий французский мим. А отечественная публика тогда не знала такого вида театра — пантомима. И я помню этот шок.

Выступление было в двух отделениях. В первой части Марсель Марсо знакомил с языком пантомимы, показывал азы этого вида искусства без слов. Это были маленькие этюды: вот он идет на месте — весь зал начает привставать, чтобы понять, как это он так идёт и не двигается с места. Потом он показывал, как поднимается по лестнице — и это была полная иллюзия подъема, на ровной сцене. Потом начинал спускаться с лестницы вниз. Потом тянул канат — все начинали присматриваться, нет ли у него какой-то веревки в руках? Потом начинался ветер, он показывал, как его преодолевал… А во второй части он показал свои великие пантомимы: «Бип в светском обществе», «Бип хочет покончить жизнь самоубийством», «Клетка», «В мастерской масок», — философские, гениально сыгранные!

В Советском Союзе начался пантомимический бум. Помню, на меня это произвело такое впечатление! Как и на всех, кто это увидел. Но я-то еще дотошный. Я захотел так же научиться — в каждом ребёнке живёт обезьянье желание: хочу так же. И я начал без конца заниматься, и огромное количество людей стало это же делать. Появились студии пантомимические, во Дворце культуры Ленсовета, куда я стал ходить, у зеркала проводил кучу времени. Но это потом.

А когда эти гастроли Марселя Марсо были, наше культурное начальство сказало, что надо, чтобы он сходил в гости к какому-нибудь знаменитому отечественному артисту. И решили, что это должен быть Аркадий Райкин. Представляете, я был на его спектакле и вдруг узнаю, что Марсель Марсо у меня дома! Всё, у меня крышу снесло! А у нас уже до этого был в гостях Жан-Луи Барро. Я был маленький, мало чего понимал, но чувствовал это: Жан-Луи Барро — это один из столпов не просто французского, а мирового театра. Так же, как и Марсель Марсо.

Марсель Марсо пришёл, я делаю уроки. А у нас квартира на Кировском проспекте (нынешний Каменноостровский. — Прим. ред.), 4 комнаты по 18 метров, такая, что называется, «распашонка». Считалось — венец всего живущего. То есть было, чтобы показать, как живут советские артисты.

Я от уроков отрываюсь на какое-то время, и входит Марсель Марсо — элегантный, невероятной внешности, с очень красивой переводчицей.

А я же его уже видел на сцене, он стал главным человеком в моей жизни! И я его пожираю глазами, а он… А у нас висит в коридоре, на стенке, подписанный Жаном Луи Барро плакат из фильма «Дети райка», где Жан Луи Барро играл Гаспара Дебюро — это знаменитый мим, от которого пошла современная вся пантомима. Гаспар Дебюро, на могиле которого написано: «Этот человек сказал всё, не произнеся ни слова». И Марсель Марсо увидел этот плакат, подписанный Луи Барро, и очень странно долго стоял и смотрел. Все как-то даже растерялись, я помню эту длиннющую паузу. А он стоял и смотрел, как в церкви.

Потом они прошли с родителями моими и с этой переводчицей дальше, а я пошел делать уроки. Где-то через полтора часа закончил, меня допустили туда опять, уже к столу. И вот я застал такую картину: сидит эта красавица-переводчица, довольно растерянно, а папа с Марселем Марсо разговаривают на каком-то не французском языке. Вообще неслыханном языке. Причем очень активно! Оказывается, они разговаривали на идише.

«Сын Райкина»

Еще я помню, из позоров моего детства, я очень стеснялся своей фамилии. Потому что я так воспитан, это то, что я вообще в себе очень ценю, на самом деле: мне очень не нравилось оказываться в лучах славы своего папы. Я это не просто не любил — я это не мог вытерпеть: владеть чем-то, что мне не принадлежит! «Мальчик, как твоя фамилия?» — вопрос, который в детстве я слышал тысячу раз. Я говорил: «Векслер». У меня был приятель, я называл его фамилию. Все сразу обламывались, глаза потухали, и я мог себя спокойно чувствовать.

Социально опасное явление в зоопарке

Я очень увлекался биологией — Ленинградский зоопарк, КЮБЗ — кружок юных биологов-зоологов. Я там проводил часы! Меня допускали до некоторых зверей. Я убирал за ними — от чего все отказывались, а мне главное — быть поближе к животным. Меня допускали на площадку молодняка, и я за ними убирал. Любая работа, связанная с ними, для меня была желанной. И я часами за ними наблюдал. Сидел возле чёрной пантеры: вот она там лежит, в темноте, чёрная, и я часами ждал. Как вдруг: бум — в темноте вспыхнут глаза! И я вижу, как она встанет, лениво потянется — и мое терпение было вознаграждено. Часами смотрел, как волки двигались. Потом я всех их показывал, «играл в них», в этих животных — это было до неприлично взрослого возраста. Бегал на четырёх конечностях, так сноровисто и умело! А потом я своим артистам показывал, как это нужно делать. Сейчас это, оказывается, явление вообще социально опасное, — не знал, что я это «породил».

Легкая атлетика в Ленинграде

В Ленинграде был великий легкоатлетический тренер Виктор Ильич Алексеев. Ленинград мог один со всей Америкой соревноваться — такая была сильная школа. Это была легкоатлетическая школа «Зенит», куда я ходил. Ходил в течение шести лет. Я хотел быть спортсменом. Я очень быстро бегал. Я очень был прыгучий. Я бегал быстрее всех в школе и дальше всех прыгал. До сих пор в школе мой рекорд, который никто и не помнит. Потому что я был кандидатом в мастера спорта. При моих данных. Но я не хотел быть рекордсменом школы — я хотел быть рекордсменом мира. Занимался со всей истовостью. Но понял, что просто испорчу себя как человека, потому что я начинал завидовать.

Я занимался очень много. Виктор Ильич Алексеев руководил этой школой, а у меня был тренер Юрий Сергеевич Лукьянов, бывший копьеметатель, замечательный тренер.

Но, что делать, для легкой атлетики нужны данные. Приходил какой-то парень вялый — кальсоны на ветру! Занимается полгода — и прыгает дальше меня. Очень неприятно! Ну, очень! Потом я уже понял, что это комплекс Сальери — просто хочется какие-то сделать гадости. И, когда я понял, что не буду самым лучшим спортсменом, я решил оставить спорт. Но он очень формирует характер, целенаправленность, устремленность.

Ленинградское кино

Я приехал в Ленинград, уже работая в театре «Современник», пробоваться в фильме «Труффальдино из Бергамо». А там был режиссер и автор сценария Владимир Егорович Воробьев. Он, видимо, решил, что я уже москвич, а он ленинградец, а еще я сын своего папы, наверняка, такой избалованный, — и решил меня прессинговать.

И это была музыкальная картина, и вот начинается репетиционный период. А я очень трудно работаю, медленно, тупо (поэтому я, видимо, неплохо преподаю: я перетерплю, если студент медленно работает). Воробьев говорит: «Ну, что ты, где у тебя лицо, а где лёгкость?» Я говорю: «Подождите, дайте мне движение выучить». Он продолжает: «Ну, а где это, где-то?» «Я говорю, подождите, дайте, выучу движение, тогда будет вам и это, и то». Думаю, как бы слинять, что ли, но я уже утвержден, и Наташа Дмитриева, моя сокурсница, на Смеральдину утверждена.

Говорю ему: «Мне мешают ваши замечания, ваша ирония по отношению ко мне, мне сейчас это не помогает». А он говорит: «Я свой характер под тебя переделывать не буду, я буду то говорить, что считаю нужным». Ну, ладно, потерплю еще.

Потом он сидел на корточках, в коридоре, облокотившись об стену, а я злой был, и тут он меня попросил: «Руку дай подняться». А я его взял и как поднял! «Ой, — говорит, — какие у тебя руки сильные!» Я говорю: «Да, а когда набью морду, увидишь, что они еще сильнее». Это было до первой съемки какого-то музыкального куска. Мы начали снимать сразу с музыкального ролика. И всё! Он как увидел: «Супер, супер! Ты только не уставай!» Я удивляюсь: «Кто устаёт вообще? Я не устаю». «Ну всё, уже не надо, не надо!» «Что „не надо?“ В общем, мы подружились.

Высоцкий в Ленинграде

Я в Ленинграде первый раз узнал песни Высоцкого. Это произошло во Дворце пионеров имени Жданова (Дворец творчества юных. — Прим. ред). Уставши от советских песен идейных, спетых бодрыми голосами, очень многие стали слушать самодеятельную туристическую песню. Я потом ее сильно невзлюбил, но тогда это были в первую очередь какие-то искренние тексты, настоящие, не фальшивые, — и во Дворце пионеров выступали Клячкин и Кукин. Я пришёл их слушать. И вдруг Юрий Кукин стал рассказывать про артиста Высоцкого, про то, какое впечатление произвели на него его песни. Я уже слышал про него, но песен не слышал.

И вдруг Кукин спел две песни Высоцкого. Причём спел две спортивные его песни: про сентиментального боксёра и вторую — песню конькобежца-бегуна на короткие дистанции, которому пришлось бежать на длинную. И это на меня произвело такое сильное впечатление, что я захотел узнать тексты! Оказалось, что они будут завтра вывешены. Я специально приехал с Петроградской стороны во Дворец пионеров и эти тексты переписал.

И потом я стал их уже отслеживать и уже услышал ещё и ещё.

Потом мы с Володей Высоцким оказались живущими на одной лестнице в Москве в кооперативе «Художник-график», а потом, поскольку я играл в «Современнике», а он учился в школе-студии МХАТа, мы вообще познакомились. И дальше однажды он пришел, уже будучи моим знакомым, к папе в ту же квартиру на Кировском проспекте — потому что папа захотел, чтобы Володя написал песню ему для нового спектакля.

Для Высоцкого это было, видимо, лестно, что Аркадий Райкин приглашает его написать песню. И он пришел с гитарой к нам в эту квартиру, где был Марсель Марсо, и стал петь свои песни. Он не умел петь «вполноги» — пел «на разрыв аорты», как это говорится у Мандельштама. У нас была хорошая слышимость — мы хорошо знали, что происходит у наших соседей, и соседи знали неплохо, что происходит у нас. Было 3 квартиры на лестничной клетке.

И когда Володя стал петь, через некоторое время наши соседи позвонили и нашей домработнице сказали: «Скажите Аркадию Исааковичу, не мог бы он сделать магнитофон потише? Очень громко!» Она им объяснила, что это Высоцкий вживую поет. И тогда, узнав про это, они попросили открыть дверь на лестничную площадку и сели на стулья.

Бродский и сложный город

Я никогда не забываю про то, что этот город — сложный. Сложный потому, что он как прекрасный, так и ужасный. И я никогда не забываю про то, что здесь происходило с людьми искусства, с великими, и как этот город изгонял величайших людей.

Никто за это никогда не то, что не понёс никакой ответственности и даже, я думаю, и совестью не угрызался — так это прошло. И не то, что нет уверенности, что это не повторится, а даже, думаю, есть уверенность, что это будет повторяться.

Это тяжелый город, потому что-то, что здесь произошло, скажем, с Бродским, это позорнейшая история. А ведь он же был совершенно ленинградцем — это есть даже в том, что он похоронен в Венеции, на острове Сен-Микеле…

… У меня есть статьи в газете «Смена» про моего отца — отвратительные, клеветнические. И постановление по поводу и Ахматовой, и Зощенко, по поводу журнала «Звезда», журнала «Ленинград» — всё мерзкие дела ленинградских функционеров.

Поэтому при всей любви к этому городу я всё равно никогда не забываю про эту составляющую. И никому не надо забывать.

Афиша следующих встреч «Собрания сочинений» от «Дома культуры» Льва Лурье будет объявлена в скором времени. Среди ожидаемых гостей — дирижер, основатель musicAeterna Теодор Курентзис, актриса МДТ Елизавета Боярская, переговоры ведутся с Николаем Фоменко и Максимом Леонидовым.

Говоря о темах цикла встреч, Лурье упоминает, что «Россия это двуглавый орел, который летит на двух крыльях: одно — это Москва, другое — Петербург, и такого соотношения между городами нигде нет». И вот это петербургское, «наша самость», его и интересует: «Я хочу поговорить с интересными людьми, с которыми интересно поговорить не только об этом, но и о них самих».

Чтобы новости культурного Петербурга всегда были под рукой, подписывайтесь на официальный телеграм-канал «Афиша Plus».