* НАЧАЛЬНИК тюрьмы кинул МОЛОДУЮ ОХРАННИЦУ в камеру к ЗЕКАМ на всю ночь. А утром вернулся и ПОХОЛОДЕЛ

Закинуть туда Широкову. Голос по рации засомневался. – Эта камера с особо опасными.

Там нет камер, как вы приказывали. – Именно. Пусть пообщается с заключенными.

Пусть они научат ее, как здесь разговаривать. Она не успела ничего сказать. Ее вытащили из кабинета, заломали руки.

Хотела кричать, но… Рядом не было никого, только гул коридоров и равнодушные стены. Конвоир, бывший десантник с пустым взглядом, даже не моргнул. Открыл.

Массивную дверь камеры номер пять. Лена увидела тусклый свет и чьи-то силуэты внутри. Вонь стояла жуткая, пот, грязь, немытые тела.

Заноси, закрывай. До утра. Без дозора, как приказывал начальник, Эс грохотом захлопнулась.

Дверь. Все. Обратно пути нет.

Первое, что она услышала – хриплый смех. «Смотрите, кого к нам закинули!» Прогудел голос из темноты. Глаза.

Начали привыкать к тусклому свету. Перед ней стояли трое. Один массивный, с татуировкой в виде топора на шее.

Второй – лысый, с перекошенным ртом и без бровей. Третий – старик, седой, сухой, с пронзительными глазами. Он молчал.

«Охранница, значит?» Ухмыльнулся лысый. «А чего ты теперь без дубинки? Вы…» «Не смеете!» – начала Лена, но голос дрогнул. «Не смеем!» – сказал первый и шагнул ближе.

«Здесь мы решаем, что смеем». Лена отступила к стене. Руки сжались в кулаки.

Внутри нее бился страх, но и гнев. Она не собиралась сдаваться. Она не из тех, кто плачет.

«Первый, кто подойдет, пожалеет», – сказала она, глядя в глаза Борову. Он замер. Потом, ухмыльнувшись, сделал шаг вперед.

«Я люблю, когда они огрызаются…» «Стоять!» – неожиданно прозвучал голос старика. Оба зека повернулись. Старик поднялся.

Медленно. В его движениях не было резкости, но в голосе был металл. «Не трогайте ее! Ты чего, дед? Совсем поехал?» – сказал Боров.

«Я сказал. Не трогайте!» Старик засмеялся. «А ты что теперь, защитник? Она же мент.

Они нас бьют, унижают…» «Это ловушка», – сказал старик. «Вы что, не видите? Она слишком молода. Ее закинули сюда не просто так.

Они хотят, чтобы мы ее тронули. А потом нас всех сотрут…» Боров замолчал. Что-то в голосе старика было неоспоримое.

Его боялись. Уважали. Он был не просто зеком, он был паханом.

«Не трогайте ее! Лучше лягте спать. Утро покажет, зачем она здесь!» Лена села в угол. Прижалась.

К стене. Дрожала. Внутри все сжималось.

Она не могла поверить, что еще дышит. Она посмотрела на старика. Он подошел.

Бросил ей плед. «Завернись. Ночь будет холодной.

Почему вы это делаете? Потому что мы не животные!» – сказал он тихо. «А они думают, что мы животные!» Ночь тянулась бесконечно. Где-то храпел боров.

Лысый крутился на топчане. Старик сидел у двери, как часовой. Лена не спала.

Ее разум крутился, как в колесе. Она думала о маме. О том, как хотела что-то изменить.

О том, как близко оказалась к настоящему аду. Но в этот ад вдруг пришел человек. Утром она услышала грохот ключей.

Камера открылась. И в проеме появился он, Журов. В форме, с привычной наглой ухмылкой.

Он еще не знал, что за эти часы многое изменилось. Боров зевнул и встал с койки, потянувшись так, будто у него за плечами была просто обычная ночь, а не ночь, когда в их камеру бросили охранницу. Он потопал босыми ногами по холодному полу, разминая шею…