Семь долгих лет прошло с тех пор, как земля приняла тело Лизы. Семь лет тишины, звонко бьющей в уши громче любой музыки, и одиночества, въевшегося в стены дома, как запах печного дыма.

Семь долгих лет прошло с тех пор, как земля приняла тело Лидии. Семь лет тишины, звонкой в ушах громче любой музыки, и одиночества, въевшегося в стены дома, как запах печного дыма. Степан все звали его Степанычем остался один в свои шестьдесят три. Возраст не старый, но и не молодой, словно застыл между двух берегов: позади бурная, полная любви жизнь, впереди лишь тихое, безрадостное течение времени к неминуемому устью.

Бог не обидел его здоровьем тело, закаленное крестьянским трудом, еще хранило силу, но душа была сломлена и пуста. Лидия угасала долго и мучительно, он ухаживал за ней до последнего вздоха, до последней тихой слезы на исхудавшей щеке. И вот она ушла, оставив его одного на всем белом свете. Детей Господь им не дал, так и прожили душа в душу, в своем маленьком мире, ограниченном окрестностями родной деревни.

Он привык, что Лидия была солнцем его маленькой планеты. Она была тем теплом, что согревало дом, тем светом, что наполняло его уютом. Ее руки варили самые вкусные щи, пекли пироги с таким воздушным тестом, что таяло во рту. Она вела хозяйство: дойная корова, куры, каждый год теленок на откорм, чтобы зимой было свое, душистое мясо. Огород ее владения, где царили ровные рядки моркови, лука и картошки. Его же мужская работа сводилась к пахоте, копке грядок и починке всего, что ломалось. Он был внешним периметром обороны, она душой и сердцем их крепости.

Человек ко всему привыкает. Привык и Степаныч к тишине. Сначала она давила, звенела в ушах, заставляя вздрагивать от скрипа половицы. Потом стала фоном. Скучно? Да. Невыносимо пусто? Еще бы. Но куда денешься? Такая воля судьбы, против нее не пойдешь.

Местные бабы, конечно, заглядывались на него. Степан мужик видный, хозяйственный, дом полная чаша, да еще и без наследников, что в деревне считалось чуть ли не выигрышным лотерейным билетом. Засылали свах, намекали сами, некоторые, еще вполне молодые, прямо предлагали «семью создать». Но он всех отшивал, отмахивался, как от назойливых мух.

«Тоскую по своей Лидушке, объяснял он односельчанам, глядя куда-то поверх их голов, в пустоту. Она оттуда, с небес, все видит. Не одобрит, пожалуй, если я новую хозяйку в дом приведу. Не хочет она, чтобы ее память чужая баба затмила».

А на самом деле, в глубине души, он рассуждал иначе: «Чтобы жить вместе, нужна хоть искра. Хоть капля симпатии. А ее нет. И я, видимо, еще не оттаял. Душа не отошла, не отогрелась».

После смерти жены он продал корову куда одному столько молока? Добрая буренка давала по ведру утром и вечером. Продал в соседнюю деревню, сжавшись внутри от боли, будто предал еще одно живое существо, связанное с Лидой. А вот теленка оставил на мясо. Так и жил: свое мясо, свои яйца, молоко брал у соседей то покупал, то принимал как подачку от соседки Анисьи, которая смотрела на него с немым сочувствием.

Степаныч прихрамывал. Давным-давно, в молодости, сломала ему ногу норовистая кобыла. Кость срослась криво, но он махнул рукой некогда было, дела. Хромота стала его частью, а в последние годы и палка появилась резная, дубовая, подарок Лидии. На его неуверенную походку уже никто не обращал внимания, будто так и должно быть.

В тот день он сидел за обеденным столом, один, и наливал в глубокую тарелку только что сваренные щи. Лето стояло жаркое, воздух плавился над землей. Дверь в сени была распахнута настежь, впуская ленивые потоки раскаленного воздуха. Вдруг тень перекрыла солнечный прямоугольник на полу.

Здорово, Степаныч! А я к тебе! Дверь-то открыта, вот я и зашел, без спросу! громкий, как колокол, голос Артема, соседа через два двора, прокатился по избе. Артем был куда моложе, полон нерастраченной энергии и каких-то своих, непонятных Степану планов.

Здорово, буркнул хозяин. Щей будешь? Только с печи. Зеленого лука покрошишь вообще за уши не оттащишь. Давай, за компанию.

Конечно буду! Обожаю твои щи! Хоть и жара, а горячее оно всегда в радость. Потом охладимся!

Уминая щи за обе щеки, Артем исподлобья, хищно поглядывал на Степаныча.

А я вот думаю, Степаныч, тебе бы жениться пора. Не царское дело самому у плиты торчать. Баба тебе и щи сварит, и постель постелит, и ну, ты понял.

Это ты ко мне в свахи набиваешься? усмехнулся Степан. Невесту, что ли, присмотрел?

А что, разве плохо? Сколько можно в горемычных вдовцах ходить? Народ ты видный, мог бы уже с какой-ни