говорила сноха, подливая мне что-то в чай… Она не знала, что я давно веду скрытую съемку!

**Дневник. Сегодняшний день.**

«Мама, вы плохо себя чувствуете, подпишите здесь», говорила невестка, подливая что-то в мой чай. Она не знала, что я уже давно снимаю всё на скрытую камеру

«Вам нужно отдохнуть, Валентина Петровна», пропела Алевтина, ставя передо мной чашку с горячим отваром. «Нервы ни к черту, сами же жаловались».

Её голос чистый мёд, но в глубине глаз я давно научилась различать осколки льда.

Я сидела в старом вольтеровском кресле, обивка которого помнила ещё руки моего мужа. Наблюдала, как Алевтина достаёт из кармана халата маленький флакон без этикетки. Несколько капель падают в травяной сбор с ромашкой.

Она делает это уже вторую неделю. Думает, я не замечаю. Считает меня дряхлой старухой, потерявшей рассудок.

«А это что, родная?» слабым, дрожащим голосом я указываю на стопку бумаг у неё в руках.

Алевтина одаривает меня той самой снисходительной улыбкой, предназначенной для слабоумных. Уверена, она репетировала её перед зеркалом.

«Пустая формальность, мамочка. Врач говорит, у вас память подводит, вы всё забываете. Чтобы мы с Серёжей могли лучше о вас заботиться, нужна доверенность. Подпишете вот здесь и никаких хлопот».

Она не знала, что объектив микрокамеры, встроенный в глаз фарфорового филина на каминной полке, фиксирует каждое её движение. Филин был последней прихотью моего покойного мужа, инженера, увлекавшегося шпионскими штучками.

«На всякий случай, Валюша», сказал он, устанавливая его. Тогда я лишь рассмеялась. А теперь этот филин стал моим единственным союзником.

Мой сын, мой Серёжа, женат на этой женщине полгода. Полгода он смотрит на неё так, будто она божество, сошедшее на землю, чтобы спасти его потерянную душу после тяжёлого развода.

Он не видит, как меняется её лицо, когда она думает, что я сплю. Не слышит её змеиного шёпота в телефон: «Скоро. Эта старая карга уже на грани. Ещё чуть-чуть и квартира будет нашей».

Я протягиваю руку, нарочно делая её слабой и дрожащей.

Пальцы «случайно» задевают чашку.

Горячая жидкость с резким аптечным запахом разливается по документам. Чернила расплываются, стирая слова «полное и безоговорочное право распоряжаться всем движимым и недвижимым имуществом». На мгновение на лице Алевтины проступает её истинное выражение хищное, злое. Маска спадает. Но только на секунду.

«Ой, что же я наделала», лепечу я, испуганно глядя на испорченные бумаги. «Руки совсем не слушаются»

«Ничего страшного, мамочка», сквозь зубы цедит она, и я вижу, как напрягаются её идеальные скулы. «У меня есть копии».

Вечером вернулся Серёжа. Уставший. Алевтина встретила его на пороге, обвила руками шею, словно плющ, и начала шептать на ухо жалобы. Она была прекрасной актрисой.

Из своей комнаты я слышала обрывки фраз: «совсем плохо всё пролила я так боюсь за неё, милый»

Когда она скрылась в ванной, я вышла к сыну. Он сидел на кухне, потирая виски. На столе стояла его любимая жареная картошка с грибами, которую Алевтина готовила мастерски.

Она изучила его привычки, его слабости. Создала для него идеальный мир, в котором он чувствовал себя любимым и спокойным.

«Серёжа, нам нужно поговорить».

Он поднял на меня тяжёлый взгляд. Взгляд человека, который не хочет, чтобы его уютный кокон разрушали.

«Мама, я так устал. Давай завтра?»

«Нет, сейчас. Это касается Алевтины. И этих бумаг, которые она мне подсовывает».

В этот момент в дверном проёме, будто из ниоткуда, появилась она. В шёлковом халате, с влажными волосами, пахнущими дорогими духами.

«Серёженька, не слушай маму, она опять за своё. Ей нельзя волноваться. Врач же предупреждал».

Я пыталась возразить, но она играла свою роль безупречно, перехватывая инициативу.

«Мамочка, мы же просто хотим помочь. Вы на прошлой неделе утюг включённым оставили. Чуть пожар не начался».

Это была наглая, продуманная ложь. Я не гладила уже месяц. Но Серёжа смотрел на меня с такой искренней тревогой и жалостью. Он хотел верить ей. Потому что альтернатива признать, что его идеальная жена лжёт, была слишком страшной.

«Мама, это правда?»

«Конечно, нет! Сынок, она всё выдумывает! Она что-то подливает мне в чай!»

Мой голос сорвался на крик. Именно этого она и добивалась. Выставить меня истеричной, сломанной старухой.

«Алевтина права, тебе нужен покой», мягко, но твёрдо сказал Серёжа, вставая. Он подошёл и обнял меня за плечи. «Мы всё решим за тебя. Просто доверься нам».

Это был удар ниже пояса. Мой собственный сын мне не поверил. Он выбрал её иллюзию.

На следующий день они привели «врача». Суетливый человек с бегающими глазами и запахом нафталина, которого Алевтина нашла по объявлению. Он задавал мне бессмысленные вопросы, путал имена и даты, а затем авторитетно заявил Серёже:

«Прогрессирующая деменция. Нужно срочно оформлять опекунство, иначе она может натворить бед».

Он говорил обо мне так, будто я предмет мебели.

Алевтина смотрела на меня с едва скрытым торжеством. Она снова подсунула мне бумаги и ручку.

«Ну вот, Валентина Петровна. Всё подтвердилось. Давайте не будем тянуть, подписывайте».

Я смотрела на ручку в её руке. На её хищный, торжествующий взгляд. И на своего сына, стоявшего рядом. Его лицо было полно скорби о матери, которая, как он думал, угасает у него на глазах.

Внутри всё клокотало, но я лишь слабо кивнула. Спектакль должен продолжаться. До самого конца.

Точкой невозврата стали книги. В субботнее утро я вышла из комнаты и увидела в коридоре картонные коробки. В них, как дрова, были навалены книги из кабинета моего покойного мужа.

Алевтина, напевая, заклеивала очередную коробку скотчем.

«Что это?» мой голос был тихим, почти шёпотом.

«А, мамочка, доброе утро!»