Шкатулка рецептов

Шкатулка рецептов

"Тётeнькa, мaмa нe вoзвpaщaeтcя ужe тpи дня". Иcтopия 12-лeтнeй дeвoчки, кoтopaя чинилa тeлeфoны в блoкaднoм ЛeнингpaдeДвенадцатилетняя Тамара три дня лежала дома одна. Бабушка с братом уехали в эвакуацию, мама ушла на Конный рынок за яичным порошком по мясному талону – и не вернулась. На столе лежали продуктовые карточки – единственное, что отделяло девочку от смерти.На четвёртые сутки Тамара поняла: если не пойдёт за хлебом сейчас, не пойдёт уже никогда. Она встала, забрала карточки и, держась за стены, дошла до булочной на Старо-Невском проспекте. Очередь занимали с шести утра, хотя булочная открывалась в восемь. Люди молча стояли, прижимая к груди драгоценные карточки. Когда подошла очередь Тамары, она еле выговорила:– Тётенька, мама не возвращается уже три дня. Можете мне хотя бы за два дня отрезать талончики и дать хлеб?Продавщица молча вырезала талоны, взяла буханку, разрезала её вдоль и положила половину на весы. Довесок – несколько граммов хлеба – она добавила отдельно.Тамара смотрела на эти крошки хлеба как загипнотизированная. Она уже ела его глазами, когда потянулась за довеском. И в этот момент чья-то рука выхватила у неё полбуханки. Мальчишка, такой же дистрофик, как она, схватил хлеб и сразу запихнул в рот. Тамара попыталась отнять – они оба упали. Вместе собирали крошки с грязного пола. Мальчик никуда не убежал. Он просто хотел есть.– Тётенька, он же весь хлеб мой съел, – всхлипывала девочка. – Можете мне хотя бы за один день ещё отрезать?– Давай карточки, – сказала продавщица.– Так вы же мне карточки не вернули! Вы взяли довесок, а хлеб он схватил...Женщина посмотрела на неё холодными глазами:– Не придумывай, девочка. У меня твоих карточек нет.Тамара пошла домой умирать.Это Тамара Романовна Грачёва. Это интервью она дала в 2025 году. И ей здесь 96 лет. Светлый ум, грамотно поставленная красивая речь. Одни восхищения!Спасение в исполкомеОна легла на свою кровать и вспомнила слова бабушки: "Когда корабль тонет, с него бегут крысы. А с человека уходят вши – значит, он умирает". Голова страшно чесалась. Тамара стала давить вшей на табуретку и вдруг увидела, как они ползут от неё – целым стадом, как овцы в горах. Потом начались галлюцинации. Ей подносили подносы с булочками, посыпанными сахаром, но рука не дотягивалась."Я же могу встать, – подумала девочка. – Дойду до исполкома на Невском, 174. Мне же там карточки дадут новые".Она дошла до исполкома, но по ступенькам подняться уже не могла – поползла на четвереньках. Сильные мужские руки подняли её. Мужчина прижал девочку к себе и понёс наверх по лестнице.Тамара узнала его. Это был отец её школьной подруги Ларочки Кириллиной. Все четыре года начальной школы они сидели за одной партой.Отец Ларочки работал в исполкоме. Ему дали задание – собрать подростков для ремонта телефонных линий. Взрослых не хватало: одни на фронте, другие на заводах, третьи копают траншеи. А телефонная связь нужна постоянно – бомбят ведь каждый день.Он принёс Тамару в зал заседаний. Там уже сидело четырнадцать подростков – в основном мальчишки, три девочки. Самому старшему было семнадцать лет, но и его не могли оформить на фронт – несовершеннолетний.Так Тамара стала пятнадцатой в этой группе юных связистов. Их отвезли в госпиталь, две недели подкармливали, а потом начали учить ремонтировать телефоны.Благодаря Ларочке и её отцу Тамара выжила.Столярный клей и кожаные ремниКарточки у подростков забрали и кормили их централизованно в ремесленном училище связи № 55 на Фонтанке, 14. Завтрак, обед, ужин. Но пайки были крошечные.Однажды Тамара отремонтировала телефон в квартире, где нужно было лезть на крышу, потом на стол, со стола на крышу, с крыши в окно. Работа заняла весь день. Хозяева в благодарность подарили ей целую буханку белого хлеба.Тамара даже не знала, что в блокадном Ленинграде пекут белый хлеб! Она принесла буханку в училище. Все пятнадцать ребят собрались, долго искали нож. Резали сначала вдоль, потом поперёк, потом ещё мельче — чтобы всем хватило. Съели за минуты.Но настоящим спасением оказался столярный клей.Когда семья Тамары ещё жила на Боровой улице, мама работала дома – делала этажерки для артели. Ей привезли целый мешок столярного клея в плитках. Когда началась блокада, этот клей стал буквально спасением. Тамару и маму спас именно он. Плитки клея клали в кастрюлю, заливали водой. Потом туда же мелко-мелко крошили старые кожаные ремни, подмётки от обуви – настоящую кожу, не суррогат. Это всё варилось четыре-пять часов, иногда шесть. Получалась густая масса, которую можно было есть.– Хлеб был очень вкусный, хотя муки там было, может, процентов сорок, – вспоминала Тамара Романовна много лет спустя. – Могли быть и опилки, и всё что угодно. Но мы выжили благодаря столярному клею. Мы сварим в этой кастрюле, и других кормили тоже.Смерть товарищаРабота монтёра телефонной связи в блокадном городе была опасной. Тамара ходила по адресам с тяжёлой сумкой инструментов, чинила разорванные кабели в колодцах, лазила по столбам.Однажды её напарником был паренёк Коля. Они работали в разных колодцах – метрах в ста пятидесяти друг от друга. Тамара паяла кабель, а когда закончила и выключила паяльник, услышала, что играет отбой воздушной тревоги.Значит, была бомбёжка. Но она в колодце ничего не слышала.Тамара выбралась наружу и побежала к колодцу, где работал Коля:– Коля! Коля! Я всё сделала, не сожгла!Коли не было видно. Когда она поднялась ещё выше по лестнице колодца, увидела: Коля лежит на земле, раскинув руки. Из виска текла кровь. Но кровь уже остановилась.Тринадцатилетняя девочка поняла: раз кровь не течёт – значит, сердце не бьётся. Коли больше нет.Она расстелила его плащ-накидку, закатала туда тело, поставила рядом его сумку и свою. Закрыла колодец. И ползком стала тащить Колю к мосту через Мойку.Мост был горбатый, затащить тело не получалось. Тамара сняла сумки, попыталась дотащить хотя бы так. Затащила. Пошла дальше – по набережной было ближе, чем кружить по Невскому. Навстречу шёл главный инженер с каким-то мужчиной:– Тамара, что случилось?– Колю убило. Была тревога, я паяла, я даже не знала, не слышала. Я только отбой услышала...Она потеряла сознание. Очнулась уже в санчасти. Вокруг бегали люди.– Где моя сумка? Где мой инструмент? – первое, что спросила Тамара.Все вокруг вдруг странно посмотрели на неё. Какой инструмент? Коля погиб, а она спрашивает про инструмент...Но для Тамары монтёрская сумка была продолжением жизни. Без неё – нет работы. Без работы – нет пайка. Без пайка – смерть.До сих пор, когда Тамара Романовна ездит в Петербург, она несет цветы на то место на набережной Мойки, где погиб Коля. Она до сих пор помнит, где именно был тот колодец.Жизнь в гробовой мастерскойПосле бомбёжки сгорел домик на Фонтанке, где жили юные связисты. Их оформили студентами училища – хоть как-то, для документов.Тамаре дали задание: организовать диспетчерскую на Васильевском острове. Дали полуторку, двух солдат и аппаратуру. Нашли телефонный шкаф на Седьмой линии, оттуда повели кабель.Зашли в помещение – это оказалась гробовая мастерская.Посреди комнаты стоял гроб. В гробу лежал человек. Живой. Точнее, умирающий. Вонь стояла невыносимая.Тамара встала перед ним на колени:– Дяденька, мне нужно здесь устроить диспетчерскую. Вы не возражаете?Мужчина в гробу еле пошевелил губами:– Делайте что хотите. Я умираю.Пока Тамара вела телефон, солдаты принесли воды, вскипятили. Когда она закончила работу, один из солдат стоял на коленях перед гробовщиком и кормил его из ложечки тёплой водой. Второй солдат поставил к стенке другой гроб, насыпал туда стружку, постелил белую ткань:– Тамара, вот тебе твоё спальное место.Так девочка стала жить в гробовой мастерской.Она сдала телефон, и сразу поступила заявка: не работает связь на хлебозаводе. Пока Тамара чинила телефон, солдаты уехали. Директор хлебозавода расписался в наряде и сказал:– Подожди, я тебе чаю принесу, напою. Господи, ребёнок же... Как ты это можешь, телефоны чинить?Ему принесли буханку чёрного хлеба и сахарный песок. Одна работница высыпала сахар на стол, вторая положила рядом хлеб:– Ломай и макай.Тамара вспомнила про умирающего гробовщика:– Можно я это возьму с собой? Там человек умирает, я его покормлю...Директор побледнел:– Нельзя, доченька. Тебя на проходной арестуют, посадят в тюрьму. Неважно, что ты подросток. А меня посадят за то, что позволил украсть.– Тогда я есть не буду, – сказала Тамара и встала, чтобы уйти.Директор развернул её, отправил женщин. Принёс вафельное полотенце, сшитое мешком, и быстро положил туда и хлеб, и сахар. Завязал, сделал как рюкзачок. Надел на себя противогаз, санитарную сумку, ещё что-то – так, что мешок с едой не было видно.Его не остановили – он же директор хлебозавода. Тамара шла за ним. Когда они завернули за угол, он повесил ей на плечо мешок с едой:– Спасибо. И приходи, дочка. Если и телефон работает, всё равно приходи поесть.Тамара принесла еду гробовщику. Отломила кусок хлеба, макнула в сахар. Мужчина открыл рот, как птенец. Но есть сам не мог – руки не поднимались.Вечером она нагрела воду, расстелила чистую ткань. Стала раздевать гробовщика, чтобы помыть. Он не сопротивлялся, пока дело не дошло до кальсон.– Вы понимаете, вам нужно, мне нужно вас вымыть. Здесь такая вонь стоит, вы же весь грязный...Он согласился. Она его помыла, нашла чистую рубашку. Кальсоны постирала – других не было. Теперь его нужно было затолкать обратно в гроб. Тринадцатилетняя девочка поставила гроб на бок, покатила к нему человека, дёрнула за гроб – тот встал.Гробовщик лежал чистый, в чистом белье, на чистых простынях. Он прожил ещё несколько недель. Тамара кормила его всем, что удавалось раздобыть.Белые панамкиСамое страшное воспоминание Тамары Романовны – не голод, не холод, не смерть Коли. Самое страшное – белые панамки.Её вызвали отремонтировать телефон в детском доме на Васильевском острове. Это был не обычный детдом – туда отдавали детей, пока родители работали на заводах. Приходили раза два в неделю, приносили что-то поесть, забирали домой.Тамара быстро починила телефон. Директор попросила:– Доченька, видишь две полуторки? Там 38 детей. Их эвакуируют через Ладогу. Одна воспитательница поедет с ними, а вторая останется с остальными. Может, сядешь в машину, поможешь?– Конечно, – сказала Тамара.Детей привезли к Ладожскому озеру, в Кобону. Там стояли столы, скамейки на скорую руку. Детям дали кружки с каким-то напитком и сухари. Родители – кто мог приехать – обнимали их, целовали, плакали. Жалко отправлять неизвестно куда. И страшно оставить – город бомбят, голод...Детей посадили на баржу. Все 38 человек. В белых панамках.В машине с Тамарой ехала девочка, которая всю дорогу плакала. Тамара пыталась её успокоить, рассказывала стихи:– У подъезда на площадке собрала цветы Милашка, у подъезда на площадке собрала цветы Милашка, к ней подбежал лягушонок и сказал: "Давай играть!"Почему-то дети смеялись. Девочка просила: "Ещё скажи, ещё скажи!" Тамара повторяла это стихотворение много раз.Баржа отчалила. Не очень далеко отошла от берега.И тут налетели немецкие самолёты.– Вот они сидят на этих скамейках, в белых панамках, – рассказывала Тамара Романовна через восемьдесят лет. – Эти панамки мне снятся и сейчас. И лётчик видит, что это дети. И он бросает бомбу. Вот это... Скажите, ведь он же человек. И у него детей нет, что ли? И он видит, что это дети. И он бросает бомбу.Вся баржа ушла под воду. Она поднялась, как будто пыталась всплыть. Потом второй самолёт сбросил туда же бомбы – чтобы добить.Все 38 детей погибли. В белых панамках. А панамки всплыли.Это Тамара Романовна видела своими глазами.Секретное задание на ПискарёвскомТрупы в блокадном Ленинграде были везде. Под снегом, в квартирах, в подъездах. Их нужно было убирать. Этим занимались все, кто мог ходить.Тамара, как боец МПВО, была прикреплена к домохозяйству. Её обязанностью было и убирать трупы из квартир. Она приходила, смотрела, проверяла – все ли мёртвые. Потом на фанерном листе с четырьмя крючками тащила тела к больнице, где было специальное окно, через которое трупы спускали вниз. Потом их вывозили на кладбища. Четыре взрослых трупа тринадцатилетняя девочка вытащить не могла. Два – могла. Или четыре детских.Однажды она пришла в квартиру на третьем этаже. У стены лежал мёртвый дедушка. Рядом бабушка – тоже мёртвая. А между ними лежал мальчик, может, годовалый, может, десятимесячный. Тамара подумала, что и он мёртвый. Хотела накрыть его одеяльцем – и случайно упала на его ножку.Личико исказилось. Мальчик был жив.Тамара завернула его в одеяльце, потом в тужурку, которая висела на двери, и понесла в штаб МПВО. Там девушки быстро налили тёплой воды в лоханку. У мальчика были зажаты кулачки. В одном кулачке что-то торчало. Когда разжали пальчики, увидели: тряпочка, в которой что-то было. Он это сосал. Это были остатки его еды. Он знал, что это его еда, и не выпускал.Мальчика отправили в госпиталь. Что было дальше, Тамара не знает.Весной 1942 года город начали чистить от снега и трупов. Снег не убирали всю зиму – где когда-то остановился троллейбус, там он и стоял, засыпанный снегом, дуги в разные стороны. Под снегом были трупы.Тамара с другими подростками собирали тела, складывали на листы фанеры, везли на кладбище.Но однажды их, всех пятнадцать человек, привезли на Пискарёвское кладбище. Там были три "дяденьки" – очевидно, из НКВД. Они взяли с подростков подписки о неразглашении. На десять лет.– Вот тут траншеи, вот тут рвы, – сказал старший. – Оттуда торчат трупы. Машины приезжали, просто сбрасывали. Стена трупов. Больше хоронить некуда. Мы будем их сжигать.Это было секретом. Нельзя было, чтобы люди знали: трупов так много, что их сжигают.Подростки складывали костры: сначала обожжённые доски, сучья, всё, что горит. Потом клали трупы. Потом снова дрова. Потом снова трупы.– Вы спрашиваете, снится ли мне что-нибудь, – говорила Тамара Романовна много лет спустя. – Снится. Но я не хочу об этом рассказывать.Через десять лет после войны, когда у Тамары уже был муж-военный, срок подписки истёк. Но она всё равно никому не рассказывала об этом. До самой старости.Встреча с отцомВ один из дней Тамаре дали задание: установить телефон на канале Грибоедова, 22, квартира 74. Она пришла, установила телефон, собралась уйти домой.Открыла дверь – а там на пороге стоит человек, похожий на её отца. Отца она не видела много лет. Он ушёл из семьи в 1938 году, потом была финская война, его взяли на фронт...Тамара попятилась, чтобы впустить хозяина. А он смотрит на неё и говорит:– Дока, ты как меня нашла? Дока. Так её больше никто не называл. Только отец. Он хотел назвать дочь Валентиной, мама настояла на имени Тамара. Поэтому отец называл её Дока – и не Тамара, и не Валентина.Она своему собственному отцу поставила телефон.Оказалось, что отца судили в 1938-м, потом его и других таких же, как он собрали в штрафной батальон. Два батальона погибли полностью, от третьего осталось три человека. Одним из троих был отец.***После последней бомбёжки погиб водитель второго секретаря обкома партии. Брат жены отца работал в гараже обкома. Он знал, что отец Тамары – водитель. Осуждённый, но водитель. Рискнул:– Ты рот не открывай. Не говори, что ты осуждён. Он тебя не будет донимать, но сам ничего не рассказывай.Отец повёз второго секретаря обкома после бомбежки. Через неделю тот потребовал:– Мне нужен только тот водитель, который вёз меня после бомбёжки.Так отец стал работать шофёром в обкоме партии.Вот тогда отцу и потребовался телефон, и можно объяснить только чудом тот факт, что установить его пришла родная дочь.Прорыв блокады18 января 1943 года Тамара собиралась на работу. Вдруг включилось радио:– Блокада прорвана! Блокада прорвана!На улицу высыпал народ. Откуда-то появились люди – их не было видно месяцами. Все плакали, обнимались, целовались. Толпа двигалась к Невскому, к Московскому вокзалу.У Александро-Невской лавры, прижавшись к закрытым воротам, стоял старик и кричал:– Слава солдатикам Ленинградского фронта! Слава солдатикам Волховского фронта! Слава балтийским морячкам! Ура!– Ура! – закричала вся площадь.Тамара шла домой. На углу встретила управдома, тётю Шуру.– Тамара? Так ты живая? – тётя Шура остановилась как вкопанная. – А мы с твоей мамой тебя похоронили...Ты же уже год карточки не получала!– Я работаю, – сказала Тамара. – А мама где?– Мама приходила домой, тебя не было. Мы решили, что ты умерла. Мама лежала в госпитале на Восьмой Советской – она упала перед санитарной машиной, которая везла раненых. Маму положили к раненым и увезли в госпиталь. Её выходили, она пришла, тебя нет.– А мама дома?– Нет. Она вернулась домой, но увидев, что тебя нет, вернулась в госпиталь, стала там работать санитаркой.Тётя Шура повела Тамару на Восьмую Советскую. Вошли в госпиталь. Там была широкая лестница, и мама мыла её тряпкой. – Дуся! Дуся! Посмотри, кого я тебе привела!Мама повернулась. Тряпка упала. Она шлёпнулась на ступеньки и начала плакать. Ничего не могла сказать. Просто плакала навзрыд.Тамара села рядом. Так и сидели обнявшись и плакали, а рядом плакали все, кто был свидетелем этой сцены.(Мама умерла в 1979 году)."Я умею прощать"Тамара Романовна Грачёва вышла замуж в 1952 году за военного, вырастила детей. Её муж прошёл войну с 1944 года – его мама, врач санитарного поезда, взяла сына к себе санитаром. Они дошли до Львова, там остались с ранеными, когда фронт ушёл дальше.До последних дней Тамара Романовна проводила уроки мужества, работала за компьютером, общалась с молодёжью.– Бабушка мне говорила: "Тамарочка, если ты хочешь быть счастливой, ты должна уметь прощать", – рассказывала она. – Я говорю: "Бабушка, как это? Если он меня предал, а я его должна простить?" Она отвечает: "А ты прости. Только искренне прости. Ты можешь не общаться, не дружить, но ты прости. И старайся, даже если ты получаешь зло, этому человеку сделать добро. Он добрее станет, когда поймёт, что он тебе зло делает, а ты несёшь добро".Вот так я стараюсь жить. Я считаю, что я счастливый человек. Я люблю людей, я стараюсь нести добро, я умею прощать. И я счастлива. Это же прекрасно — 96 лет, такой итог...
📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎